Вероника Редина "Герой с тысячью лиц"

Оригинал текста: http://moorcock.narod.ru/View/Reviews/Hero1000faces.htm

Я думаю, что уважение к героям, в различные эпохи 
проявляющееся различным способом, является душой
общественных отношений между людьми и что способ 
выражения этого уважения служит истинным 
масштабом для оценки степени нормальности или 
ненормальности господствующих в мире отношений.


Томас Карлейль «Герои, почитание
героев и героическое в истории». 


Гора мышц, в каждой руке по увесистому клинку (желательно заколдованному), волчий оскал, у ног громоздятся поверженные чудовища и штабеля обнаженных красоток...

Перед нами основной персонаж большинства произведений в жанре «фэнтези» — иначе говоря, герой во всей своей «красе». Типичный, пример — небезызвестный варвар Конан. Правда, речь не о том Конане, которого описал Р.Говард, а о главном действующем лице многочисленных «дополнений» и подражаний, принадлежащих перу таких авторов, как Л. Спрэг де Камп, Лин Картер, Стив Перри. Говардовский Конан еще худо-бедно претендует на некоторую психологичность, даже жизненность, тогда как его подобия будто вырезаны из одного листа картона.

Знает таких героев и научная фантастика. Антураж практически тот же, только вместо непобедимых варваров появляются «крутые» парни, вооруженные по последнему слову фантастической техники и покоряющие - что там планеты! — целые галактики. Натыкаясь на подобные образы, кочующие из книги в книгу, поневоле задаешься вопросом: А бывают ли иные герои?

Разумеется, слово «герой» (в значении «храбрец, совершающий подвиги») еще не окончательно дискредитировано. Порукой тому несомненный талант многих и многих писателей-фантастов. Достаточно вспомнить Пола Атридеса из «Дюны» Ф. Херберта или девятерых принцев из «Янтарных хроник» Р. Желязны. Но почему таких живых, человечных персонажей среди героев все-таки немного? Попробуем разобраться.

Литература, как известно, выросла из мифологии. Это касается всего: сюжета, принципов изложения и, конечно, персонажей. С мифологической (мифологии как науки) точки зрения, герой — универсальная категория, которая подразделяется на три «разновидности»: собственно герой, культурный герой и герой-творец (демиург). Впрочем, последний в своей «героической» ипостаси вполне сопоставим с культурным героем, а потому его, если позволительно так выразиться, в расчет можно не принимать.
Итак, остаются собственно герой и герой культурный. Культурным героем называется мифологический персонаж, добывающий или впервые создающий (вот параллель с демиургом) для людей различные жизненно необходимые предметы, устанавливающий правила социальной организации, обучающий ремеслам и так далее. Наиболее известный культурный герой — Прометей, похитивший у богов небесный огонь и, по Эсхилу, даровавший людям «все искусства», в том числе и искусство мыслить.

Кстати, само слово «герой» — греческого происхождения. В греческой мифологии героями именовались сыновья и прочие потомки по мужской линии от союза божества со смертной женщиной. Обычно герои наделялись огромной силой и удивительными способностями, однако встречались среди них и «интеллектуалы» — искусный мастер Дедал, певец Орфей, прорицатель Тиресий. Вообще, греки создали единственную в своем роде мифологическую систему, в которой образ героя как универсальная категория получил столь четкое оформление.

Свою добычу культурный герой, как правило, либо находит, либо похищает. Иногда он также сражается со стихийными силами (чудовищами, демонами и пр.), которые олицетворяют первоначальный хаос, и способствует тем самым торжеству космоса, то есть установленного миропорядка. Вспомним Геракла, который одолел таких хтонических — «принадлежащих земле» — чудищ, как немейский лев, лернейская гидра, стимфалийские птицы, и даже осмелился вступить в борьбу с божеством подземного мира Аидом.
Мотив сражений с чудовищами сближает культурного героя с собственно героем. Характерная черта последнего — неуемная тяга к путешествиям и приключениям. Илья Муромец, мифологизированный герой русского былинного эпоса, едва обретя силушку, отправляется странствовать — «мир посмотреть и себя показать». Борьба с теми, кто мешает богам и людям жить своей жизнью, является и основной задачей собственно героя; иными словами, тут мы снова сталкиваемся с персонифицированной идеей вечной вражды между Космосом (Порядком) и Хаосом.

Одним из главных противников собственно героя зачастую выступает судьба. Герой или наделен даром ясновидения, или кто-то открывает ему грядущее. Как быть тому, кто знает наперед о грозящих бедах и своей неминуемой гибели? Вот тут-то и проявляется истинно героический характер: герой не становится фаталистом, не пытается избежать того, что «написано на роду», но стремится прожить жизнь так, чтобы обрести посмертную славу. Таков Сигурд из скандинавской «Эдды» (кстати, Р. Вагнер в своей тетралогии «Кольцо Нибелунга» усилил этот мотив едва ли не до гротеска: его Зигфрид настолько героичен в противостоянии судьбе, что порой вызывает усмешку); таковы, если обратиться к литературным произведениям, уже упоминавшийся Пол Атридес и Скафлок из «Сломанного клинка» П. Андерсона.

Со временем миф как форма творчества отмирает, хотя мифологическое сознание (не различающее общего и конкретного, начала и конца, пространства и времени) продолжает существовать. Из мифа вырастают волшебная сказка и героический эпос, который на своей ранней стадии глубоко мифологичен — в качестве примера можно привести англосаксонский эпос «Беовульф». Затем в эпос вторгается история, и на мифологический материал наслаиваются реальные события — та же Троянская война, столь красочно описанная в «Илиаде». Попутно происходит «историзация» персонажей. Мифологические герои становятся королями и князьями, хтонические чудовища и демоны —иноплеменниками, иноверцами. В сказке же образ героя как бы обезличивается: возникают условные фигуры царевичей, принцев, крестьянских сыновей, объединяющие в себе черты как собственно героя, так и героя культурного. Например, Иванушка-дурачок из русских народных сказок отправляется «не знаю куда», чтобы добыть «не знаю что», попадает во множество переделок, но в итоге добивается своего — когда силой, когда хитростью, а когда и при содействии чудесного помощника (того же Серого Волка).

В героическом эпосе — скажем, в «Песне о Роланде» — образ героя обычно гипертрофируется. Когда Роланд трубит в рог, звук разносится на тридцать лиг; ему раскроили череп, из ушей брызжет мозг, а он сражается как ни в чем не бывало; пятеро рыцарей-франков изящно побеждают орду язычников, численность которой составляет четыре тысячи человек. Любой удар Роланда смертелен:

Роланд услышал, в ярый гнев пришел, 
Коня пришпорил и пустил в галоп, 
Язычнику нанес удар копьем, 
Щит раздробил, доспехи расколол, 
Прорезал ребра, грудь пронзил насквозь, 
От тела отделил хребет спинной, 
Из сарацина вышиб душу вон. 
"Песнь о Роланде", перевод Ю. Корнеева 

Далее эта линия подхватывается средневековыми рыцарскими романами о потрясающих воображение подвигах пэров Круглого Стола (как известно, от чтения подобных романов лишился разума Дон Кихот Ламанчский). Через столетия из рыцарских романов вырос жанр «фэнтези», в котором гипертрофированность образа героя приобретает зачастую — вовсе не по воле автора — комический эффект. В первую очередь это относится к «подражаниям» Конану.

Попытки создать Конану антипода предпринимались неоднократно. На мой взгляд, одна из редких удач — Элрик Мелнибонэйский, персонаж «Хроник Черного Клинка» М. Муркока. Интересно, что первоначально сериал об Элрике задумывался как продолжение конановской эпопеи. Но продолжения не получилось. Конан груб — Элрик утончен, Конан решителен и неистов — Элрик постоянно колеблется и никогда не действует впопыхах, Конан радуется жизни — Элрик от нее устал. Возможно, все объясняется разницей в социальном статусе: Конан — обыкновенный варвар, тогда как Элрик — наследный правитель громадной империи. С другой стороны, в последнем по внутренней хронологии романе цикла раздавленный свалившимися на него напастями Элрик мало-помалу превращается в жестокого убийцу, этакую «двурукую машину», уничтожающую все живое. Конан же не изменяет самому себе, даже став королем.

Герои в представлении М. Муркока вообще значительно отличаются от традиционных. Каждый из них загадочен, у каждого есть своя тайна, своя, если можно так выразиться, «изюминка», с первого взгляда незаметная. Вдобавок все они обыкновенные люди, отнюдь не «сверхчеловеки», и больше всего лично мне напоминают скандинавских берсеркеров: в сражениях неистовы до безумия, а в остальное время ведут себя, как говорится, по-людски. Их терзают сомнения и тревоги, они вовсе не «рыцари без страха и упрека», известные нам по средневековым куртуазным романам и современным поделкам.

К слову, такие герои встречаются у Муркока практически во всех произведениях, как фэнтезийных, так и фантастических. В романе «Time of the Hawklords» рассказывается о рок-музыкантах (естественно, без непременных атрибутов рока — наркотики, секс и т.п. — обойтись было нельзя; впрочем, они придают повествованию ту самую достоверность), которые противостоят энтропии и персонификации Хаоса.

Повторюсь — это обыкновенные люди, вынужденные волею случая сражаться своей музыкой с колдовством энтропии, а вовсе не «доблестные варвары», словно сошедшие с картин Криса Ахиллеса или Бориса Валльехо.
Уже упоминалось, что схватки героя — как культурного, так и собственно героя — с хтоническими чудищами и демонами олицетворяют вечную борьбу между Порядком и Хаосом (энтропией). Эта борьба — пожалуй, главная тема в творчестве М.Муркока, подсказанная религиозной концепцией зороастризма. В «Авесте», священном писании зороастрийцев, повествуется о борьбе Света и Тьмы, Добра и Зла, которые правят миром на равных (быть может, Добро все-таки самую малость изначально сильнее). У Муркока эти основополагающие принципы мироздания тоже равнозначны, хотя конечное торжество Порядка представляется неоспоримым. Вот в каких условиях вынуждены действовать муркоковские персонажи; неудивительно поэтому, что они нередко «перебегают» из стана в стан (так, Элрик, который вообще-то служит Хаосу, частенько помогает, сам того не желая, Порядку).

Как правило, герой в понимании Муркока — человек физически слабый, совершенно неподготовленный к посылаемым судьбой испытаниям, мало на что способный без колдовских подручных средств, будьте черный рунический клинок, рука поверженного бога, доставшаяся Принцу в Алом Плаще, или Рунный Посох Дориана Хоукмуна. Другие авторы гораздо более благосклонны к своим персонажам. П. Андерсон, к примеру, наделяет Скафлока из «Сломанного клинка» недюжинной силой и решительностью, а Марк Корнуолл из романа К. Саймака «Паломничество в волшебство» и вовсе демонстрирует набор качеств под стать рыцарю короля Артура, а нескромному книжнику. Муркок же будто нарочно выпячивает недостатки своих героев. В частности, что касается того же Элрика, вряд ли будет преувеличением сказать, что такого героя фантастика (в широком смысле слова) еще не знала. Это антигерой, которому недостает всего того, чем обычно обладают истинные герои.

Кстати говоря, парадоксальность — неотъемлемая черта жизни и творчества самого М. Муркока. В «Энциклопедии научной фантастики» под редакцией Питера Николлса помещена любопытная фотография писателя — лицо скрыто маской, а под снимком текст: «М. Муркок — большой любитель розыгрышей». Мне кажется, эта фотография прекрасно характеризует взгляды Муркока — далеко не всякий рискнул бы отдать такой снимок для публикации в столь авторитетном издании. Кроме того, писатель отличается и парадоксальностью суждений. К примеру, в одной своей литературоведческой статье, анализируя «фэнтези» как жанр, он ставит на первое место среди всех созданных на тот момент (1984) фэнтезийных произведений трилогию Мервина Пика «Горменгаст», а «Властелина Колец» Дж.Р.Р. Толкина заносит чуть ли не в черный список как книгу «беспомощную и откровенно скучную». Как-то в интервью Муркок описал типичного автора журнала «Новые миры», который основал и редактировал: «Это писатель, которого не страшат никакие опасности и который постоянно вступает в конфликт с действительностью». То же можно сказать и о самом Муркоке, и, слегка перефразировав, о его персонажах.

Но вернемся к нашей теме, нашей галерее героических образов: Роланд и Ожье-Датчанин, Беовульф и Сигурд, король Артур и рыцари Круглого Стола; галантный Джон Картер, рефлексирующий Элрик, Арагорн и Боромир; Пол Атридес, Язон динАльт, Доминик Фландри и, если хотите, пресловутый Билл — Герой Галактики... Каждый героичен по-своему. Тысячи имен, тысячи лиц, а на самом деле, если присмотреться, герой — один-единственный, он только «меняет маски», причем делает это очень ловко, как заправский актер.

Как тут не вспомнить слова, вложенные М. Муркоком в уста Эрекозе, Вечного Воителя и Заступника: «Я скакал на диковинных животных и встречался с диковинными людьми. Я видел ландшафты, что потрясали своей красотой, и те, что вызывали отвращение и омерзение. Пилотировал летающие машины и звездолеты и был возничим колесницы. Ненавидел и любил. Создавал империи и нес гибель народам; убивал и сам был убит несчетное количество раз. Торжествовал победу и терпел унижения. У меня было много имен. Память моя не в силах вместить их все. Слишком, слишком много... И не было ни дня покоя. Непрерывный, вечный бой».